Облако в штанах [отрывок] - Владимир Владимирович Маяковский

 Облако в штанах [отрывок] - Владимир Владимирович Маяковский

2.

Славьте меня!

Я великим не чета.

Я над всем, что сделано,

ставлю «nihil».

⟦Никогда

ничего не хочу читать.

Книги?

Что книги!

Я раньше думал —

книги делаются так:

пришел поэт,

легко разжал уста,

и сразу запел вдохновенный простак —

пожалуйста!

А оказывается —

прежде чем начнет петься,

долго ходят, размозолев от брожения,

и тихо барахтается в тине сердца

глупая вобла воображения.⟧

Пока выкипячивают, рифмами пиликая,

из любвей и соловьев какое-то варево,

улица корчится безъязыкая —

ей нечем кричать и разговаривать.

⟦Городов вавилонские башни,

возгордясь, возносим снова,

а бог

города на пашни

рушит,

мешая слово.⟧

Улица му́ку молча пёрла.

Крик торчком стоял из глотки.

Топорщились, застрявшие поперек горла

пухлые taxi и костлявые пролетки.

Грудь испешеходили.

Чахотки площе.

Город дорогу мраком запер.

И когда —

все-таки! —

выхаркнула давку на площадь,

спихнув наступившую на горло паперть,

думалось:

в хо́рах архангелова хорала

бог, ограбленный, идет карать!

А улица присела и заорала:

«Идемте жрать!»

Гримируют городу Круппы и Круппики

грозящих бровей морщь,

а во рту

умерших слов разлагаются трупики,

только два живут, жирея —

«сволочь»

 и еще какое-то,

кажется — «борщ».

Поэты,

размокшие в плаче и всхлипе,

бросились от улицы, ероша космы:

«Как двумя такими выпеть

и барышню,

и любовь,

и цветочек под росами?»

А за поэтами —

уличные тыщи:

студенты,

проститутки,

подрядчики.

⟦Господа!

Остановитесь!

Вы не нищие,

вы не смеете просить подачки!

Нам, здоровенным,

с шагом саженьим,

надо не слушать, а рвать их —

их,

присосавшихся бесплатным приложением

к каждой двуспальной кровати!

Их ли смиренно просить:

«Помоги мне!»

Молить о гимне,

об оратории!

Мы сами творцы в горящем гимне —

шуме фабрики и лаборатории.

Что мне до Фауста,

феерией ракет

скользящего с Мефистофелем в небесном паркете!

Я знаю —

гвоздь у меня в сапоге

кошмарней, чем фантазия у Гете!

Я,

златоустейший,

чье каждое слово

душу новородит,

именинит тело,

говорю вам:

мельчайшая пылинка живого

ценнее всего, что я сделаю и сделал!⟧

Слушайте!

Проповедует,

мечась и стеня,

сегодняшнего дня крикогубый Заратустра!

Мы

с лицом, как заспанная простыня,

с губами, обвисшими, как люстра,

мы,

каторжане города-лепрозория,

где золото и грязь изъя́звили проказу, —

мы чище венецианского лазорья,

морями и солнцами омытого сразу!

Плевать, что нет

у Гомеров и Овидиев

людей, как мы;

от копоти в оспе.

Я знаю —

солнце померкло б, увидев

наших душ золотые россыпи!

Жилы и мускулы — молитв верней.

Нам ли вымаливать милостей времени!

Мы —

каждый —

держим в своей пятерне

миров приводные ремни!

⟦Это взвело на Голгофы аудиторий

Петрограда, Москвы, Одессы, Киева,

и не было ни одного,

который

не кричал бы:

«Распни,

распни его!»

Но мне —

люди,

и те, что обидели —

вы мне всего дороже и ближе.

Видели,

как собака бьющую руку лижет?!⟧

Я,

обсмеянный у сегодняшнего племени,

как длинный

скабрезный анекдот,

вижу идущего через горы времени,

которого не видит никто.

Где глаз людей обрывается куцый,

главой голодных орд,

в терновом венце революций

грядет шестнадцатый год.

А я у вас — его предтеча;

я — где боль, везде;

на каждой капле слёзовой течи

ра́спял себя на кресте.

Уже ничего простить нельзя.

Я выжег души, где нежность растили.

Это труднее, чем взять

тысячу тысяч Бастилий!

И когда,

приход его

мятежом оглашая,

выйдете к спасителю —

вам я

душу вытащу,

растопчу,

чтоб большая! —

и окровавленную дам, как знамя.

-

Σύγνεφο μὲ Παντελόνια [ἀπόσπασμα] - Βλαντιμὶρ Μαγιακόφσκι
(μτφρ. Γιάννης Ῥίτσος)

ΙΙ.

Δοξάστε με.

Δὲν εἶμαι ταίρι ἐγὼ τῶν ἰσχυρῶν.

Ἐγὼ ἐπάνω σ’ ὅλα ποὺ ἔχουν γίνει

βάζω «μηδέν».

.   .   .   .   .

Ἐτοῦτοι

τσαγκρουνώντας ῥίμες στὸ βιολί τους

βράζουν ἔρωτες κι ἀηδόνια

γιὰ νὰ βγάλουν δυὸ δάχτυλα ζουμί.

Ἐνῶ ὁ δρόμος

δίχως γλώσσα κουλουριάζεται.

Δὲν ἔχει μὲ τί νὰ φωνάξει.

Δὲν ἔχει μὲ τί νὰ μιλήσει.

.   .   .   .   .

Ὁ δρόμος

στριμώχνει σιωπηλὰ τὰ βάσανά του.

Ἡ φωνή του

σὰν κόκκαλο ψαριοῦ στὸ λαρύγγι του.

Ἡ πολιτεία ἀμπάρωσε τὸ δρόμο μὲ σκοτάδι.

Καὶ στὸ στόμα

σαπίζουν τὰ μικρὰ πτώματα 

τῶν πεθαμένων λέξεων,

καὶ δυὸ μονάχα ζοῦν

χοντραίνοντας,

«τσογλάνι»,

καὶ μιὰ ἄλλη ἀκόμα,

θαρρῶ:

«ψωμί».

Οἱ ποιητὲς

ποὺ μούλιασαν στὰ κλάματα καὶ στ’ ἀναφυλλητὰ

λακῆσαν ἀπ’ τὸ δρόμο

τινάζοντας ἀκατάδεχτα τὰ τσουλούφια τους.

«Πῶς μὲ δυὸ τέτοιες λέξεις

νὰ τραγουδήσεις

τὴν δεσποινίδα

καὶ τὸν ἔρωτα

καὶ τὸ τριανταφυλλάκι μὲ τὶς δροσοσταλίδες;»

Καὶ πίσω ἀπὸ τοὺς ποιητὲς

τρέχουν τὰ πλήθη τοῦ δρόμου:

Φοιτητές,

πόρνες,

ἐργολάβοι.

.   .   .   .   .

Ἀκοῦστε!

Κάνει τὸ κήρυγμά του

μὲ βογγητὰ κι οὐρλιάγματα

ὁ σύγχρονος φωνακλὰς Ζαρατούστρας.

Ἐμεῖς

μὲ πρόσωπο σὰν ἀγουροξυπνημένο σεντόνι,

μὲ χείλια κρεμασμένα σὰν πολύφωτα,

Ἐμεῖς

οἱ κατάδικοι τῆς πολιτείς τῶν λεπρῶν,

ὅπου ἡ βρώμα κι ὁ χρυσὸς γαγγραίνιασαν τὴν λέπρα,

Ἐμεῖς

εἴμαστε πιὸ καθάριοι κι ἀπ’ τὸ κρούσταλλο τῆς Βενετιᾶς

ποὺ τὸ ξεπλύνανε μαζὶ κι οἱ θάλασσες κι ὁ ἥλιος.

Στὰ παλιά μας παπούτσια κι ἂν δὲ βρίσκονται

στοὺς Ὅμηρους καὶ στοὺς Ὀβίδιους

ἄνθρωποι σὰν καὶ μᾶς,

βλογιοκομμένοι ἀπ’ τὴν καπνιά.

Ἐμεῖς,

καθένας ἀπὸ μᾶς,

κρατᾶμε μέσα στὴ γροθιά μας

τοὺς κινητήριους ἱμάντες τοῦ σύμπαντος.

.   .   .   .   .

Ἐγὼ ποὺ ἡ σύγχρονη γενιὰ μοῦ γέλασε κατάμουτρα,

διακρίνω αὐτὸν ποὺ φτάνει μὲς ἀπ’ τὶς ὀροσειρὲς τοῦ χρόνου,

διακρίνω αὐτὸν ποὺ κανένας δὲ βλέπει.

Ἐκεῖ ποὺ τ’ ἀνθρώπινο βλέμμα τσακίζεται ἀνήμπορο,

βλέπω νὰ καταφθάνει

τῶν πεινασμένων στρατηλάτης,

φορώντας τὸ ἀκάνθινο στεφάνι τῆς ἐπανάστασης

τὸ 1916.

Κι ἀνάμεσό σας εἶμαι ἐγὼ

ὁ Πρόδομός του, 

κι εἶμαι ὅπου βρίσκεται κι ὁ πόνος, πάντοτε παντοῦ.

Πάνω σὲ κάθε μιὰ σταλαματιὰ τοῦ νέφους τῶν δακρύων

ἔχω σταυρωθεῖ.

Τίποτε πιὰ δὲν εἶναι γιὰ συγγνώμη.

Κι ὅταν

τὸν ἐρχομό του διαλαλώντας

ἀνταριασμένοι

θὰ βγεῖτε νὰ δεχτεῖτε τὸν Σωτήρα,

ἐγὼ γιὰ σᾶς

θὰ ξεριζώσω τὴν καρδιά μου

θὰ τὴν ποδοπατήσω

κι ἔτσι μεγαλωμένη

καὶ καταματωμένη

θὰ σᾶς τὴ δώσω γιὰ σημαία.

1918, Асис